Двенадцать евреев находят Мессию. Глава 6 — Эли, сабра. 1-я часть

Глава 6 — Эли, сабра

Двенадцать евреев находят Мессию. Глава 6 — Эли, сабра

Я встретился с Эли Каном (тридцати трех лет) в Кумране, в Иудейской пустыне. Эта местность имеет особое значение для Эли, так как его отец был одним из основателей киббуца Бет ха-Арава, расположенного к северу от Мертвого моря. Этот киббуц отошел к Иордании при разделе Палестины в 1948 году, после чего его отец переселился в Тель-Авив, где познакомился со своей будущей женой. Из Тель-Авива они переехали в мошав в Негеве, а оттуда в Каркур, мошав на севере Израиля; здесь и родился Эли.

В Кумране царило оживление. Меня окружали тысячи христиан, приехавших в Иерусалим со всего света на Праздник Кушей.

Придет день, — говорит Захария (14, 16), — и все… народы будут приходить в Иерусалим… для празднования праздника Кущей.

Вокруг звучали самые разные языки, и вдруг неожиданно я услышал… голландскую речь. Рики, светловолосая живая девушка, подбежала ко мне с возгласом: Бен, вы еще не встретились с Эли? Вам обязательно нужно поговорить с ним. Он — мессианский еврей, живший в Голландии и познакомившийся там с христианами. Он играет роль первосвященника в танцевальной труппе. Я сказал, что очень хотел бы с ним познакомиться, и Рики тут же исчезла в толпе, чтобы привести его ко мне.

Люди стояли в длинных очередях перед столиками, у которых каждый мог получить бумажную тарелочку с фруктами и куриной ножкой. Ибо как Бог питал в пустыне сынов Израилевых, так и здесь приготовили еду для 4000 человек.

Рики схватила меня за рукав и потащила за собой, и я оказался перед молодым человеком с черной бородой и смеющимися глазами. Это был Эли, приветствовавший меня: Добрый вечер — по-голландски. Я сказал, что хотел бы расспросить его, и мы договорились встретиться на террасе ИМКА по прибытии в Иерусалим. Но сначала мне хотелось бы снять вас, Эли; ведь когда мы встретимся снова, будет уже темно. И я сфотографировал Эли в Кумране.

Солнце опускается за высокую стену гор, жара становится терпимее, и я начинаю оглядываться по сторонам. Тысячи людей из шестидесяти стран, и большая серебряная луна, медленно поднимающаяся над горами, откуда Моисей впервые увидел Землю Обетованную.

Серебряный свет луны отражается в море. Природа отдыхает, и творение поет Богу хвалу. Тем временем на сцену выходит группа музыкантов и певцов. Они поют Барух гашем Адонаи, и все больше и больше голосов из толпы зрителей присоединяются к ним. Затем на другой сцене появляется танцевальная группа, воздающая хвалу Богу своими красочными одеждами, грациозными движениями и радостными лицами.

Приближается конец праздника, и глаза всех устремлены вверх. Высоко над скалами зажигаются факелы; все вместе они образуют громадную менору. И очень высоко, на самом отдаленном пике свет освещает израильский флаг, слегка трепещущий на знойном вечернем ветру. Но что я вижу? Рядом со знаменитым белым флагом с голубыми полосками и звездой Давида полощется красно-бело-голубой голландский флаг… Я тронут.

Я родился на севере Израиля, в мошаве Каркур, маленькой сельскохозяйственной общине из трех тысяч членов. В мошаве все живут независимо друг от друга и каждый обрабатывает свой земельный участок по своему усмотрению. Другое дело мошав, имеющий иную структуру. Там вы не свободны, так как все являются членами кооператива и связаны друг с другом.

Мы жили независимо и, если хотели, могли работать на стороне. Мы не были обязаны заниматься сельским хозяйством.

Мой отец родился в Дортмунде, в Германии. Он потерял своего отца, когда был еще ребенком. Мать отца была богатой женщиной, которая, по ее собственным словам, не захотела жить в пустыне и поэтому не поехала с сыном в Израиль. Она была убита нацистами во время войны. Отец мучительно переживал ее смерть, что сказалось на нем впоследствии.

Отец приехал в Израиль в 1938 году и был одним из основателей киббуца Бет-ха-Арава в окрестностях Кумрана. При разделе Палестины в 1948 году земли киббуца достались Иордании, и отец переехал в Тель-Авив.

Моя мать — сабра. Она родилась в Петах-Тикве. Ее отец приехал туда из Иерусалима, мать — из Хеврона. Предки ее матери жили в Израиле на протяжении десяти поколений; это большая редкость. Мы пустили здесь, в этой земле, глубокие корни задолго до того, как Израиль стал отдельным государством.

За несколько дней до моего рождения у моего отца случилось нервное расстройство, и он уже больше никогда не смог заботиться о семье. Он никак не мог примириться со смертью своих родителей, и мы были вынуждены поместить его в психиатрическую лечебницу; там он находится и по сей день.

Таким образом, меня вырастила мать. Восемнадцати лет я, как все израильтяне, пошел на военную службу. Я расстался с привычной деревенской обстановкой и оказался в совершенно ином мире. Я не любил армейской атмосферы и был рад, спустя три года, от нее избавиться.

Я поселился в Иерусалиме вместе с моей подружкой, но из этого не вышло ничего хорошего. У нас были совершенно разные взгляды абсолютно на все. Она считала, что я должен поступить в университет, я же хотел заниматься самостоятельно.

Мы расстались. Я оставил моей подружке нашу квартиру и переехал в другую часть Иерусалима. Жил на случайные заработки, не всегда находя подходящую работу.

Однажды мне удалось устроиться в Центр абсорбции в Иерусалиме. Это место, где временно живут все новоприбывшие иммигранты, привыкая к новой обстановке. Работа пришлась по душе. Я помогал иммигрантам, ничего не знавшим о нашей стране, — ни ее духа, ни языка. В Центре абсорбции я познакомился с одной молодой женщиной из Южной Америки. Она не могла доказать, что является еврейкой, а это было необходимо для принятия ее в Центр.

В это время разразилась война в Ливане. Меня трижды забрасывали в глубь Ливана. Каждый день приходилось хоронить убитых солдат. Страна переживала экономический кризис, инфляция достигала 1000%. Обстановка была очень напряженной; надежды на улучшение было мало. Все это слишком подавляло меня, и я решил на время покинуть страну. На какой срок, я сам не знал.

Сначала я прожил семь месяцев в Испании. Но когда услышал, что наша армия выведена из Ливана и все пришло в норму, я вернулся на родину. Я нашел работу продавца среди арабов Иудеи и Самарии. С арабами я легко ладил.

Я разыскал мою южноамериканскую знакомую с ее тремя детьми, и мы стали работать вместе. Мы работали на оккупированных территориях, где у нас появилось много друзей. Некоторые из них были христиане, другие — мусульмане, но для нас это не имело значения, мы легко находили с ними общий язык. Правда, до тех пор, пока не заходила речь о религии или политике; тогда разговор не клеился.

Затем началась интифада. Закрывались магазины; росло напряжение. Мы не могли больше заниматься бизнесом; заработки кончились. Моя подружка устроилась на работу в больницу. Мы стали жить вместе, и то, что мы подавали ее детям дурной пример, до сих пор меня мучает.

В больнице моя подружка познакомилась с одной верующей арабкой из Назарета, которая дала ей Новый Завет с параллельными текстами на испанском и иврите. Это была маленькая зеленая книжица. Однажды я зашел к ней в больницу и увидел у нее эту книгу. Никогда за всю свою жизнь я не раскрывал Нового Завета. Когда-то у нас были соседи из Соединенных Штатов, называвшие себя мессианскими евреями, но я не знал, что это означает. Как-то раз они пригласили нас к себе, рассказывали о Святой Земле и о жизни Иисуса. Они хотели дать мне Новый Завет, но тогда я не захотел его взять.

И вот эта книга снова попалась на моем пути, и, видно, что-то коснулось моего сердца; я вдруг захотел узнать, что в ней.

Я посещал курсы, готовившие администраторов для гостиниц, и потому должен был знать кое-что об иудаизме, христианстве и исламе. Мы изучали туризм вообще и в Израиле, в частности. Предполагалось, что мы сможем давать дополнительные справки о Святой Земле, иудаизме, исламе и христианстве любому, кто подойдет к регистрационной стойке. Один из преподавателей сам был гидом и однажды взял нас с собой в Старый город. Он подвел нас к мечети и рассказал об исламе. При этом он не говорил: Берегитесь ислама или ислам опасен. Но когда этот же гид привел нас в храм Гроба Господня и стал рассказывать обо всех стадиях крестного пути, то тут же предостерег: Не верьте этому, это не для вас, это опасно. Эти его слова показались мне странными. Почему он говорил так только о христианстве?

У меня не было никаких проблем, связанных с иудаизмом. Я не получил религиозного воспитания, не носил кипу и не посещал регулярно синагогу, но в доме у нас соблюдались еврейские традиции. Я не находил нужным выставлять свою веру напоказ, считая ее делом интимным, относящимся к внутренней жизни.

Но теперь у меня возникли сомнения в справедливости слов гида о христианстве. Возможно, он говорил неправду? Я должен был сам это выяснить. На следующий день я снова отправился в старый город, пошел в храм Гроба Господня и попросил сопровождать меня гида-араба. Он говорил все то же самое, что и мой гид-еврей, кроме слов не верьте этому и будьте осторожны.

И вот теперь эта зеленая книжечка дожидалась меня в больнице, где работала моя подружка. Я открыл ее на первом стихе Евангелия от Матфея и начал читать. Когда я прочел об Иешуа, о том, как началась Его жизнь и как Он рос, мне захотелось поближе познакомиться с Его личностью. Я видел в Нем не Сына Божия, а просто человека. Как и все люди, он был рожден матерью. Я не мог поверить, что Мария была Девой.

Я также обнаружил различия между тем, что говорил мой гид,| и тем, что было написано в Новом Завете, а именно в отношении даты рождения Иешуа. Он сказал, что Ирод Великий умер до того, как родился Иешуа. А у Матфея написано, что Иешуа отправился в Египет и жил там несколько лет, пока не умер Ирод. Я хотел сообщить это моему преподавателю. На следующий день я взял с собой на занятия Новый Завет и раскрыл его на глазах у всего класса. Все были шокированы. Я же не считал, что делаю что-либо плохое. Мы изучали материал на основании книги Иосифа Флавия, давшего подробное описание этого периода, так почему же не прочесть наряду с этим Новый Завет?

Мой гид был возмущен и даже не захотел прикоснуться к Новому Завету, и тогда я сам прочел вслух место, где говорится о рождении Христа. Гид не захотел ничего знать об этом. Они могут писать все, что угодно; меня это не интересует. Я подумал: Он говорит, что основывается на фактах и исторических сведениях, но отрицает их, когда они ему не подходят. И я закрыл маленькую книжечку и положил назад в сумку. Занятия продолжались без дальнейших дискуссий.

Я любил мою страну, это была моя единственная родина на земле, но мне хотелось поездить по миру и узнать кое-что новое. Я сказал подружке: Давай поедем в Норвегию, наймемся на какой-нибудь рыбный завод, заработаем денег и затем откроем маленькую гостиницу в Испании. Это была одна из причин, по которой я посещал курсы администраторов гостиниц.

Мы сели на самолет, летевший из Тель-Авива в Амстердам, чтобы оттуда поездом поехать в Норвегию. Мы прибыли в Амстердам перед самым уикендом и поняли, что если сразу же сядем на поезд, нам предстоит провести Шабат в пути. Поэтому мы остановились на ночлег в гостинице и решили немного осмотреться.

Прежде всего, нас поразила открытость голландцев. Нам казалось, что мы приземлились в совершенно ином мире. В некоторых отношениях это имело отрицательный характер, а в некоторых — положительный. Например, мы видели, как прямо на улице продавали наркотики. Нам открыто предлагали их купить, и полиция видела это и никак не реагировала. Мы пробыли в Амстердаме три дня и все, что видели, сравнивали с жизнью на Ближнем Востоке. Например, в агентстве путешествий служащая, помогавшая нам заказать билеты на поезд в Норвегию, была очень любезна и предельно внимательна. Мы все впитывали в себя. На остановке автобус подъехал очень близко к тротуару, чтобы людям было легче в него сесть. Эта, и тысячи других подобных мелочей, привлекли мое внимание.

В северном экспрессе мы проехали через Германию, Данию, Швецию и Норвегию. Когда мы подъехали к немецкой границе, была проверка паспортов. Немецкий таможенник вошел в наше купе, не сказав ничего, даже добрый вечер или что-нибудь в этом роде, а только протянул руку. Его форма была зеленого цвета, в то время как у голландцев она синяя, подобно израильской.

В Германии мы почувствовали себя неуютно. В Дании к нам отнеслись очень хорошо. Нас спрашивали, что мы собираемся делать; и т. п. В Швеции было несколько труднее. Зато в Норвегии мы снова ощутили настоящую свободу, начиная с самого момента пересечения границы. Пересечь ее оказалось сущим пустяком. На границе отсутствует какой бы то ни было контроль. По эту сторону висит шведский флаг, по ту — норвежский, вот и все. И вы попадаете в иной мир.

В течение недели я искал работу. Но ничего подходящего не было. Нам говорили, что в море иссякли запасы рыбы и потому рыбная промышленность находится в упадке. Жизнь в Норвегии очень дорогая. Наши сбережения таяли у нас на глазах. Мы сказали друг другу: Если дело пойдет так и дальше, мы очень скоро обанкротимся.

Но пока до этого не дошло, мы посчитали за лучшее вернуться в Голландию и поискать там работу. Кроме того, в Голландии не так холодно, и можно проводить на улице больше времени по сравнению со Скандинавией.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *